Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(мемуар о хирурге)

Плащ

Пожар гражданской войны вечером 3 октября 1993 года встретил меня на подходе к станции метро Маяковская в виде какого-то частно-государственного патруля во главе с толстым, но интеллигентным милиционером, попросившим предъявить документы. Предъявленная зачетная книжка привела троицу в неуместный восторг: сильно истощенный хиппующий гном в шляпе, а примерно так я тогда выглядел, был, что свидетельствовали документы, студентом-медиком, ну и что? Сильно чего-то стесняясь, представитель власти, протягивая зачетку обратно, предложил встать на защиту демократии, для чего пройти по тверской еще триста метров и на площади перед Моссоветом найти добровольную медслужбу Моссовета, которой требуются санитары.
Это вам всем санитары требуются, пробормотал я, не глядя на мента. Была у меня тогда такая привычка, ровным тихим голосом говорить что-то такое неприятное - вроде и не сказал ничего, но не скажешь, что промолчал. Тетенька из патруля с красной повязкой укоризненно на меня посмотрела, гражданский дед с какой-то синей папкой переложил папку из одной подмышки в другую, а мент нахмурился и убрал руку с зачеткой (чужой, кстати) и сообщил, что может задержать меня до выяснения личности. Ну задержите, пробормотал я, осознавая, что впутался в какие-то пока неясные неприятности, а надолго? Попадать в милицию мне было нельзя, как и всякому косящему от армии без должных на то оснований, на арапа. Но и идти в какую-то медслужбу моссовета мне совершенно не улыбалось. Впрочем, в те дни мне вообще мало что улыбалось, гном пребывал в унынии, ибо и жизнь его не очень-то радовала, а все норовила что-то такое показать. В медслужбе предполагалось пробыть сутки. Ладно, хрен с вами, пробормотал я так же тихо, почти про себя - и поступил в распоряжение тетечки, двинувшийся со мной по Тверской по направлению к центру.
Степень моей отстраненности от мира оценить несложно: только в районе Пушкинской я сообразил, что идем мы почему-то по проезжей части, что твой студебеккер, а в одиннадцать ночи улица тверская забита народонаселением, что твои Лужники, где я как-то торговал с приятелем шубой из искусственного меха. Лица у этого народонаселения были немало озабочены, но мне понадобилось еще пять минут от Пушкинской площади до памятника Долгорукому, чтобы связать в голове всю эту странную обстановочку с виденным за полчаса до этого в гостях в телевизоре Егором Тимуровичем Гайдаром, который с какого-то перепугу призывал народ встать на защиту действующей власти в противостоянии с новой хунтой, которая засела в Белом доме, в котором я не только не был, но даже никогда его и глазами-то не видел. Можно жить в Москве и ни разу не видеть некоторых общеизвестных видов, нужно лишь быть сильно погруженным в себя. Я вот и был погружен.
Тетечка при этом что-то непрерывно говорила, но я слышал ее как во сне, речь ее была хоть и встревоженной, но уютной, а шла она быстро, я еле за ней поспевал. Что медслужбе моссовета от меня могло понадобиться, я не спрашивал, но у нее точно на меня были какие-то надежды, которые я заведомо не мог оправдать.
Перед Долгоруким свернули налево, продираясь уже через какую-то солидную толпу взволнованно беседующих друг с другом работяг самого разного вида. Пару раз я оглядывался, странно, что мне не приходило в голову просто сбежать: тетечка, продолжавшая идти впереди и что-то такое говорить, вряд ли во мне нуждалась и не факт что вообще бы заметила, что я за ней больше не иду.
Обстановочка на улице была идиотской и тревожной, в помещении мне было бы комфортнее, поэтому, когда мы с тетечкой вошли в какой-то подъезд в здании слева от долгорукого, я понял, что отсюда я бежать не хочу. Ее тут знали и на входе взволнованно пожали руку ей - и мне, будто видели во мне какую-то важную шишку, специалиста, консультанта, спасателя человеческих жизней.
Ведите их сюда, раздался откуда-то из глубины голос. О, что это был за голос! Я бы отдал полжизни за то, чтобы говорить так бархатно, так уверенно, так властно. Еще полжизни я бы отдал за то, чтобы говорить так громко: это была просто-таки какая-то пароходная сирена из очень любимого Киплинга. Впрочем, вести никуда нас не пришлось, потому что носитель голоса вопреки логике сам шел к нам в прихожую, как Божия гроза. И он тоже был, собственно, гном. В белом халате, в белой шапочке, со свитой из нескольких медсестер в полуобмороке, которые были на две головы ее ниже, с каким-то сморщенным личиком, но все это было ни к чему - у Борислава Николаевича, как мне шепнули его имя, было все, ибо Господь наградил его щедро - он не умел говорить, он умел орать.
Видимо, поэтому он был, как я выяснил позже, известным народным целителем. Отсюда и потребность медслужбы Моссовета, собранной для организации полевых спасательных структур народного ополчения молодой демократии, в людях, имеющих хотя бы формальное отношение к медицине - Борислав лечил словом, а медслужбе, как ожидалось, предстояло иметь дело с огнестрельными ранениями, которые словом не очень-то и излечишь. Впрочем, Бориславу я был интересен не более семи секунд - также пожав мне руку, как гном гному (в эти дни все были просто помешаны на пожимании рук, просто какой-то февраль 1917-го), он тут же громогласно препоручил меня одной из медсестер и с сонмом других, персональных медсестер умчался вперед по коридору. Позже раскаты его голоса доносились то из одного помещения, то из другого, но самого эскулапа не было видно.
Из краткой беседы с испуганной, но довольно внятной медсестрой выяснилось в процессе переоблачения в белый халат, что ничего особенно делать не надо, а достаточно просто дежурить - мало ли что случится. Медслужба Моссовета видела в моем лице обычного санитара-разнорабочего, что устраивало и меня. Только в это момент я удосужился выяснить, на чьей я, собственно, стороне. Не то чтобы меня все это сильно волновало: в свои 18 лет я накопил в голове некоторое количество воззрений одновременно либеральных и социалистических, поэтому легко мог примкнуть к любому лагерю октябрьского противостояния - а, поскольку идиотов хватало и там и там, я был бы своим везде. Но либералы мне, конечно, были поближе, удачно это я пошел с Тишинки именно на Маяковскую.
Последующие часы продолжались в стилистике дурного сна: я почти не выходил из себя, пребывал в постоянном отчаянии, которое совершенно не было связано с окружающими политическими событиями, и постоянно бегал курить на площадь. Собственно, кроме как ждать, делать было нечего - некоторое число медсестер в белых халатах периодически принимались на работу, которую я тихим голосом объявил "щипанием корпии" - они крутили из марли какие-то будущие повязки на будущие огнестрельные раны будущих жертв мятежников, но, кроме этого занятия, очень похожего на терапевтическую поклейку бумажных коробочек в психиатрической клинике, ничего не предлагалось. На площади я видел издалека самого Егора Гайдара, и еще десяток видных политических деятелей, и даже успел в толпе о чем-то поговорить с Валерией Ильинишной Новодворской, которая невесть что такое разглядела в моем белом халате. Потом я возвращался в санитарный подъезд к Бориславу, энергично ревущему о чем-то в дальних комнатах, садился на табуреточку и бесконечно читал, что читал - не знаю.
Я не знаю, по какой причине никто из нас не спал - видимо, потому, что спать было вообще негде, а уходить домой не предполагалось, но в шесть утра, когда снаружи послышался странный шум, в прихожую немедленнно оказался весь наличный персонал лазарета и даже Борислав со свитой. Я было вытащил сигареты, чтобы на улице разведать обстановку, но тут дверь приоткрылась, и в нее просунулась какая-то черноволосая голова. Голова поводила испуганно очами, увидела белое воинство, ойкнула и убралась, но через секунду дверь широко распахнулась, и она вернулась, вернее, влетела в сопровождении тела. Тело было завернуто в широкий кожаный плащ, развевавшийся на непонятно откуда в помещении взявшемся ветру, голова, убранная романтической прической, открыла рот - и я почти умер от восторга, поскольку голова заорала.
Сначала она заорала "здрасьте", потом что-то объясняющее, что ей, голове, тут нужно, а нужно ей было выяснить, не надо ли какого содействия, а то они с братьями проезжали мимо, и их просили посмотреть, все ли как надо. Орала голова при этом так, что дрожали стекла - меня, довольно мрачного в это время человека, все это привело в какой-то восторг. Тем более неуместным он был в общей атмосфере. Ничего радостного, вряд ли вы это знаете, не ожидалось, а уж тем более какой-либо победы нашей стороны. По умолчанию предполагалось, что Верховный совет довольно скоро разнесет весь демократический лагерь силами региональных военных, и мы окажемся в какой-нибудь Мордовии уже через три-четыре недели - как клевреты проклятого Ельцина.
Восторг стал просто неистовым, когда выдохнувший наконец Борислав со всем неистовством народного целителя сообщил пришельцу в плаще - молодой человек, выйдите отсюда вон, кто вам вообще позволил врываться в помещение медицинского учреждения. Сообщение было сделано чуть повышенным тоном. То есть, Борислав тоже заорал - чуть погромче, чем сам пришелец.
Пришелец опешил. Потом в голове его что-то щелкнуло, и он действительно заорал. В ответ заорал и Борислав.
Поймите меня правильно. Представьте себе, что обычно вы разговариваете так, будто вы орете на бешеного быка. И вот вы говорите, говорите - и вдруг навстречу вам действительно несется бешеный бык. И тогда вы действительно орете.
Разобрать какие-то отдельные тезисы, высказывания или даже слова в этом царстве акустики нечего было и думать. Кажется, Борислав настаивал на том, что такие, как молодой человек, неформалы вообще должны находиться за пределами любых помещений, куда ступала нога медицинского работника - пришелец же пытался сообщил, что он, медицинский работник, привык убивать народных целителей и всяких колдунов на месте, а они тут открывают рот и даже пасть. Ресурсы повышения тона оба исчерпали в первые де 40 секунд, попытки и дальше повысить тон последовательно не удались ни Бориславу, ни черноволосому в плаще, но сдаваться никто не собирался.
Они убивали друг друга акустическими ударами вот уже четыре минуты, а я стоял в каком-то немом счастье. Нет, все это меня совершенно не интересовало. Я разглядел, что за кожаный плащ был наброшен на широченные плечи пришельца. Такого тонкого тиснения по коже я не видел и по сей день- волосок к волоску, на спине у этого дурака висела шкура волка. Это была невероятной красоты и законченности работа, владелец плаща просто не понимал, как он проигрывает в сравнении с собственным плащом.
Битва, между тем, подходила к концу, хотя стороны не подавали виду. С тем же улыбающимся идиотски видом я зачем-то подошел к Бориславу и тихо дернул его за халат. Тот недоуменно обернулся и готов был уже повернуться назад, но я - совершенно непонятно зачем - тем же самым тихим голосом, которыми я тогда говорил гадости, произнес, сам не зная, зачем я это говорю:
- В кустах игрушечные волки / Глазами страшными глядят.
Цитата 1909 года из Мандельштама произвела на Борислава удивительное впечатление. Он выпучил глаза и посмотрел куда-то мне за плечи, потом на пришельца, и вдруг тонким голосом, почти фальцетом, спросил:
- Как? Как вы сказали?
И тут пришелец в волшебном плаще, который, разумеется, и услышать не мог, что это я там бубню, внезапно заявил совершенно обычным рабоче-крестьянским дискантом, даже без вопросительной интонации:
- Вы тут совсем с ума все посходили, что ли.
- Молодой человек - отчеканил на это Борислав - Я разговариваю отнюдь не с Вами. Кто вы вообще такой, черт побери?
"Черт побери" в устах старого гнома звучало даже как-то грубовато.
Пришелец в плаще выпучил глаза теперь уже на нас. Не было ничего удивительного в том, что такой вопрос задавать себе ему было как-то не с руки, и готового ответа у него не было. С другой стороны, ему было явно не по себе пребывание в обществе, где ему задают такие вопросы. Через несколько секунд недоумения пришелец сообщил, что он хирург.
- Нет. - твердо сообщил ему Борислав с облегчением от того, что разговор, наконец, вырулил на понятные и выигрышные рельсы. - Ни в коей мере, молодой человек! Этот вот он - будущий хирург (и он указал на меня - и тут уже пришло время выпучить глаза мне: в лучшем случае, если бы меня не выгнали из меда за безделье, я бы мог стать исследователем-физиологом). А вы - шарлатан и бездельник. Потрудитесь закрыть дверь, молодой человек.
Разразилась тишина, посреди которой я пялился на волшебный плащ с волком.
- Вы тут совсем с ума посходили, что ли - повторил уже безнадежно пришелец. - Я хирург.
И тут он неожиданно развернулся на каблуках, плащ мазнул меня едва ли не по лицу, и пришелец буквально вылетел из помещения медслужбы Моссовета. Помимо дара ора, Господь явно наградил его даром мгновенного перемещения в пространстве. Вслед ему летело Бориславово "и больше не смейте сюда никогда появляться!" - народность в речи ему была свойственна.
Потом было не так интересно, а порой даже где-то и очень неинтересно. Наши победили, оставшиеся двое суток я по-прежнему не спал, а по дороге домой купил бутылочку настоящего армянского трехлетнего коньяка - армяне, воевавшие всей страной в Карабахе, сдавали его в московскую торговую сеть за какие-то копейки - и с этого момента хотел забыть все это, и по большей части забыл.
Борислава я больше никогда не видел и никогда ничего о нем не слышал. Вероятно, я просто неправильно запомнил его имя.
О черноволосом в следующий раз я услышал летом 1996 года - вернее, прочитал в Московском комсомольце. Он не врал, и впрямь был Хирург, причем по профилю - челюстно-лицевая хирургия. Зря Борислав его выгнал.
Впрочем, медаль "Защитнику Свободной России" он все равно получил. Видимо, в том месте, куда лидер "Ночных волков" на своем громадном мотоцикле (вот что гудело на улице, мы-то думали, что танки) переместился затем от медслужбы Моссовета, защитники молодой российской демократии Мандельштама знали хуже.
А плащ этот, друзья, снится мне иногда. Волосок к волоску, тиснение по коже. Даже вспомнить страшно, как он был хорош.

из fb исчезнет, жалко будет

(левиафан)

Спросил себя - но зачем он детей-то убил? И тут же нашелся ответ: просто пожалел он маленьких армян, не хотел, чтобы сиротами мучались. Вы не говорите никому, что я так думаю, но знайте, что я его понимаю, и многие из вас его тоже понимают, и этого никто, кроме нас, не поймет.
Мне ведь не надо это ваше кино смотреть, я и так все, видимо, знаю, особенно если режиссер талантливый?
Я вот сегодня человека видел в метро. Лысый, как коленка, лет 60, худой и сухой, в пуховке с редким лисьим воротником. Он сидел в вагоне и читал желтую папочку - личное дело какого-то человека из отдела кадров одного из востоковедческих институтов АН СССР. Там сначала были анкеты какие-то, документы на человека, родившегося в 1928 году и поступившего на работу в этот институт в 1951 году. Почерк непонятный, а этот лысый, с узкими губами, со сбритой седой щетиной, читал папку эту как книгу в библиотеке, никого кругом не замечая. Не огораживался, а ему неважны были люди, если они неопасны. Видно было, что ему очень надо это прочитать предельно внимательно и прямо сейчас, в вагоне метро. Только иногда он губы свои облизывал аккуратно и оглядывался спокойно на окружающих и потом снова читал, была в этом чтении какая-то профессиональная точность, благородство точных и продуманных движений. Мне слов сверху не видно, без очков разбирал только то, что в бланках типографским и что от руки крупно - аббревиатуры и даты, синими чернилами - Москва, Москва, Москва (никогда Москвы не покидал), МГУ, ОГПУ, НКВД, 1937, 1942, ВКП(б) 1951, МГБ, 1955, КПСС, дальше автобиография на трех листах, написано в апреле 1972 года. Заявление какое-то директору института, узбеку-члену-корреспонденту-товарищу, я о таком слышал хорошее, да сейчас его имя запамятовал, громкое имя. Нет, конечно, ученый, он был именно ученый, иранист наверняка. А потом карточка учета из отдела кадров этого института АН. На них фотографии бывают, это обязательно. И он смотрит на эту фотографию, а я на него, и это одно и то же лицо. Только на фотографии помоложе. Его отец, я так думаю.
А он увидел и на меня посмотрел и понял, что я их вместе увидел, и сжал губы, и прищурился. Секунды две.
Слава Богу, тут была моя станция Сокол, и я из вагона вылетел, а он в своей куртке с лисьим воротником, щегольскими узконосыми ботинками, с папочкой своей - остался. И хорошо, что была моя станция, потому что иначе б я просто там и умер.
Нет, я ничего больше про них не знаю и ничего не разглядел.

О стандартах образования

я ничего сказать не хочу, но вот на этот текст стоит обратить внимание:
http://pedsovet.org/forum/index.php?showtopic=7497
Пишет тетка умная, властная и жестокая. И я буду рад, если она уволится из любой школы.
Вот ее кредо: "Я не хочу воспитывать, обучая, я хочу учить, воспитывая"
Прусская модель как она есть. "Тот, кто не стал мной - отброс общества, лучше всего было бы его убить". Уверен, как и несколько лет назад: разговор не о стандартах, не о ЕГЭ и не о способах обучения. Разговор, на самом деле, вот какой: "Пусть нам мало платят, зато у нас есть власть над детьми. Берите все, но оставьте нам власть - если у них есть выбор, то у нас ничего нет. Горло порвем, но от этого не откажемся". И невдомек, что нет этой власти уже лет 10 как, ушло, фантом. Нельзя заставить любить манипуляциями. В лучшем случае вам будут раскланиваться, а вслед плевать. В худшем же вы будете мотором фабрики неврозов.
А программа, о которой там много разговоров - Господи, вот уж было б о чем слезы лить. Все работает в той степени, в какой это адаптируется к культурной среде. Эта, кажется, адаптируется чуть лучше, чем прошлая. Но потуги создавать культурную среду через обязательную школу - сейчас, и обсуждать, какая среда будет? Да вы с ума сошли. Стандарт - это едва ли не последнее, что на нее повлияет. Дети давно уже не в школе воспитываются, и слава Богу - школа может быть клубом-сообществом-одним из, и это хорошо.
Но монополия? Вот этой женщине? Она же, судя по всему, просто садист*.
"... смысл моей работы утрачивается. Школьный предмет, который был проводником не только знаний об одном из видов искусства, но формировал понятие об общечеловеческих духовных ценностях, философии, мировоззрении людей разных эпох, учил свободно (так!) мыслить , выстраивал индивидуальный язык и стиль ребенка, больше не нужен государству как обязательный..."
Ага, то, что формирует стандартное понимание ценностей, мировоззрений, философии, стиля и способа самовыражения, объявлено государством необязательным. Какая досада. Это, значит, и она, Мария Чистякова, объявлена необязательной? Нет, для нее это горше всего на свете, она в социальные работники пойдет, а если и там не нужна (а я бы поостерегся) - в треклятую коммерческую фирму пойдет, только бы не видеть, как отменена ее маленькая сладкая тирания**, как от ее услуг семья может просто отказаться, и за это их не накажут.

*, ** - из песни слова не выкинешь, но см. уточнение - вот оно.
После некоторых раздумий, признаю: эти пассажи появились здесь напрасно, на это у меня оснований не было, ученица Марии Вячеславовны в комментариях справедливо мне на это указывает и свидетельствует, что сей сеанс психодиагностики по фотографии был глупостью. Госпожа Чистякова ни в чем подобном заподозрена быть не может. Барышне я, за неимением возражений, верю. А, следовательно, советую читателю предполагать, что Мария Вячеславовна также часть своих высказываний совершила в полемическом раже - он ей много более извинителен, чем мне.
К тому же, другой ученик Марии Вячеславовны прямо утверждает: "Марфа Вячеславовна воспитала в нас нежность, человечност и правилное сидения на стуле". Напомню, по свидетельству Даниила Хармса, последнего не удалось добиться от Пушкина лицейским учителям.