ЗТ (zt) wrote,
ЗТ
zt

Пивная! Еще парочку-1

Русский мир, 21 ноября
ТОНКАЯ КРАСНАЯ ЛИНИЯ: С ТОЙ СТОРОНЫ
Статья Дмитрия Бутрина, написанная в продолжение дискуссии о Крымской войне, очень ясно демонстрирует то значение, которое порой приобретают для нас, казалось бы, давно минувшие события. А важны они именно потому, что позволяют понять истоки многих общественных явлений, наблюдаемых нами сегодня. Как справедливо замечает сам автор, «годовщина Крымской войны знаменательна не поражениями, а тем, что случилось потом и продолжается уже столько лет, что стало привычным». Предлагаемая читателям статья небесспорна, стремление Дмитрия Бутрина «привязать» историческое расхождение России и Европы именно к Крымской войне, как кажется, найдёт много – в том числе и справедливых – возражений. Тем не менее содержащиеся в ней рассуждения весьма интересны и заставляют ещё раз задуматься об историческом пути, который проделала Россия за последние 150 лет - редакция.

Конечно же, считаться победами в Крымской войне может лишь избыточно увлечённый человек. Победы и поражения русского оружия по прошествии 155 лет вряд ли могут что-либо добавить и к спорам о будущем Черноморского флота в Севастополе, и к разговорам о Никите Хрущёве и природных границах Украины, и даже к сладостным размышлениям о тайных сетях Альбиона, опутавших Россию руками сынов Израиля. Стараниями Лермонтова дальше отстоящий на временной шкале день Бородина ещё смутно дымится где-то на горизонте у всей России, но кто вспомнит песенку офицера Толстого, из-за которой он, видимо, и отправился сначала из Севастополя в Санкт-Петербург курьером, потом в Париж, в Женеву, а затем и в Ясную Поляну – к мировой славе? «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Тоже Чёрная речка, да не та. Было бы лицемерием вздыхать сейчас о погибших – у этой лёгкой кавалерии уже, слава богу, не различишь цвета мундиров. Но эта историческая отдалённость позволяет видеть чуть больше, чем хотелось бы – годовщина Крымской войны знаменательна не поражениями, а тем, что случилось потом и продолжается уже столько лет, что стало привычным. Именно в 1854 году Россия покинула Европу – с Крымской войны начинается список сражений, с которых страна не может вернуться. А надо бы.
Вероятно, историки лучше знают, что сломалось в механизме, соединявшем Россию и «цивилизованный мир», в тот момент равный Европе по итогам всех этих сражений. Но никуда не деться – Толстой во многом благодаря «Севастопольским рассказам» стал одним из трёх русских, перешагнувших тонкую красную линию, выстроившуюся первоначально под Балаклавой. Достоевскому её пришлось просто прорывать, а Бродскому оказаться по ту сторону. История России в Европе закончилась именно под Севастополем, причём решалось это, вероятно, совсем не на полях сражений. Крымскую войну и Франция, и Англия, и будущая Италия осознавали отдельно от северного соседа, который ещё десятилетие бредил лесковскими словами Левши на ухо духовного звания доктору Мартын-Сольскому – не поляку ли? Вероятно. У англичан ружья кирпичом и впрямь не чистят, да разве же в этом дело.
Ничьей вины здесь, конечно, нет – ни Николая I, ни тем более Александра II, у которого и без Лондона с Парижем было достаточно дел. Никто не может быть принуждён к тому, чтобы после такой войны вдумываться в то, чем живёт сосед. Тем не менее ещё в 1847 году для любого европейца русские были такими же, как и все остальные жители Европы – ничуть не страннее венгра и уж во всяком случае ближе испанца. 1848 год сто лет спустя известен был в СССР более описанием призрака, бродящего по Европе – к тому времени уже забыто почти всеми было победоносное вступление в Вену войск русского императора в 1848 году. Зачем и куда мы вступали? Зачем седлать коней, какая такая опять революция была в Париже, Берлине, Вене, Будапеште? Кто ж вспомнит, если не учил это к экзамену. Впрочем, и это не было бы фатальным. Но через три года государь-император высокомерно назовёт Шарля Луи Бонапарта Наполеона в приветствии вместо «брата» «другом», тот в ответ вмешается в русско-турецкий спор из-за церкви Рождества Христова в Вифлееме, Россия оккупирует Валахию и Молдавию (в 1861 году они волей неизвестного в России Александра Иоанна Кузы неожиданно станут единой Румынией – что уж теперь поделать?) – и всё пойдёт под откос и закончится Балаклавой.
Что такое Балаклава? Спросите у англичанина. О Севастополе спросите у наследников барона Жоржа Османа, строившего бульвары Большого Парижа. Alma, Malakhoff, Kinburn – все эти слова в русском историческом языке редкость все эти полтора века, но не в английском и не французском. В 1859 году, когда скульптор Джон Белл поставил на Риджент Стрит в Лондоне памятник Победе, отлитой из захваченных в Севастополе пушек, её сопровождали лишь три фигуры британских гвардейцев. В 1914 году, накануне ещё одной роковой для России даты, лондонский монумент переместили, дополнив его двумя новыми фигурами, ставшими за прошедшие десятилетия осмысления происходящего очевидными символами Крымской войны для Британии – статуями Флоренс Найтингейл и Сиднея Герберта.
Первую в России ещё как-то знают, хотя те, кто знает, и не преминёт вспомнить, что «ангел с лампой», создатель первой в мире службы медсестёр в британско-французских военных лагерях под Севастополем, делала то же самое, что и великая княгиня Елена Павловна, основательница Крестовоздвиженской обители сестёр милосердия – также первой в мире службы медсестёр, трудившихся под Севастополем под руководством великого хирурга Николая Пирогова.
В чём же отличие? Я скажу – и это будет звучать, с одной стороны, очевидно, а с другой – совершенно непонятно для русского уха. Флоренс Найтингейл, благодаря Банку Англии, поместившему в XX веке её портрет на банкнотах, известных даже иммигранту из Москвы, получила своё прозвище от газеты The Times – именно СМИ назвали её «ангелом с лампой» и сделали мировой знаменитостью. Газеты в Великобритании всегда были влиятельны, но никогда они не были так влиятельны, как в Крымскую войну, когда крымскими репортажами зачитывалась вся страна, а либерал Уильям Кобден с досадой говорил, что пропагандировать среди лондонцев мир с русскими просто опасно для здоровья. Впрочем, они не оставили Найтингейл и впоследствии. Репутация основательницы одного из базовых институтов современного здравоохранения позволила ей и в дальнейшем развивать сеть школ медсестёр и заниматься внедрением в военные и гражданские учреждения принципов санитарии. Будучи глубоко больна, она написала книгу, оказавшую серьёзное влияние на развитие идей феминизма в Великобритании. И это было, в общем, неизбежно – дело в том, что викторианское общество видело в Найтингейл не столько ангела милосердия, сколько учёного. Флоренс Найтингейл строила свою работу в Крыму на основе статистических показателей, а в 1856 году, выступая в британском парламенте на тему организации медицинской службы в армии, она изумила всех едва ли не первой в политической истории презентацией с использованием графиков – именно Найтингейл экономическая и научная пресса обязана возможностью иллюстрировать свою мысль диаграммами.
В этом знаменитом выступлении ей содействовал почётный секретарь её медицинского фонда, Сидней Герберт – собственно, он и во время Крымской войны был руководителем Флоренс, поскольку занимал пост военного министра Великобритании. Карьера Герберта отмечена именно содействием Найтингейл и армейской послевоенной реформой 1856–1859 гг., связанной преимущественно с вопросами санитарии, медицины и всего того, что в России принято называть «сбережением человеческих ресурсов». Для русских Герберт, впрочем, интересен не столько этим. Дело в том, что военный министр, одиннадцатый граф Пемброк и восьмой Монтгомери (славный для военного титул), был наполовину русским – его мать, Екатерина Воронцова, была дочерью русского посла в Лондоне Семёна Воронцова. Но ни слава влиятельнейшего в Лондоне деда, ни репутация русского ни разу не дали британским газетам, уже тогда не лезшим за словом в карман, обвинить Герберта в возможном русофильстве как в разгар войны, так и позже.
В 1861 году полурусский военный министр умер в возрасте 51 года как национальный герой, оставивший здоровье в национальной войне. Репортажи с его похорон лишь случайно не сопровождались фоторядом – дело в том, что для Британии Крымская война стала первой кампанией, сопровождавшейся фоторепортажами Роджера Фентона. Теннисон, который, собственно, и запечатлел для истории фатальную «атаку лёгкой кавалерии» в одноимённом стихотворении, скорее всего, писал под впечатлением публикаций фотографий Фентона, первого в мире военного фоторепортёра, помещённых в Times и Illustrated London News.
Викторианская Британия 60–70-х годов, которую мы в России привыкли представлять как нечто ультраконсервативное и застывшее в торжестве, вообще была, судя по всему, полигоном для самых невероятных для того времени социально-политических процессов – очень многие идеи, составляющие нынешний контекст общественной жизни, от современного сплава прогрессизма и гуманизма до институтов, основанных на общественном мнении и публичном самовыражении, формировались именно тогда. Всё это происходило и в Европе, и в остальном мире. В России события развивались не менее бурно – речь идёт о серии величайших по значению для страны реформ, реализуемых Александром II. Но вот процессы оформления отношений власти и общества в нашей стране шли последующие полвека совершенно иначе – со стремительно нарастающим непониманием России и Европы друг другом вплоть до полного отчуждения и интереса, вызванного непохожестью. Уверен, Ленин в Лозанне с его русскими интересами выглядел для любого политика-европейца человеком с обратной стороны Луны. Слова те же, смысл другой – Крым, где Россия, помимо прочего, впервые противопоставила миру себя как носителя собственных, мессианских по природе, интересов, уже надёжно смешал языки.
Найтингейл в объектив Роджера Фентона, запечатлевшего первое непонимание в серии «Долина смертной тени», на войне не попала. Впрочем, потом, вплоть до её смерти в 1910 году, фотографии национальной героини в прессе публиковались просто непрерывно. Марии Павловне, дочери императора Павла и супруге великого герцога Саксен-Веймар-Эйзенахского, покровительнице Листа и Гёте в Йене, с фотографами не повезло совсем. В России после Крымской войны она была лишь один раз, на коронации своего племянника Александра II (именно ему оставил государство «в расстройстве» Николай I). Николаю Пирогову не повезло ещё больше. Как и Найтингейл, он «пошёл во власть» – после падения Севастополя на приёме у нового монарха он доложил ему свои мысли о реорганизации армии, но попал в опалу, был отправлен в Одессу руководить школьным образованием, уволен за попытки неугодных реформ (при поддержке либералов во главе с Добролюбовым, травившим его за слабое сопротивление телесным наказаниям в школах), и стал полузатворником в своём селе Вишни под Винницей. Оттуда он выезжал лишь читать лекции в Петербург и с краткими визитами в Европу. Исключением был 1877 год – Пирогов отправился под Плевну, на новую балканскую войну, где работал три месяца, став болгарской и русской народной легендой. Фотографию Пирогова заменила бы картина Ильи Репина, эскиз которой был создан в 1881 году с натуры – уже безнадёжно больной Пирогов тогда приехал в Москву на 50-летний юбилей своей деятельности. Впрочем, известен лишь этот эскиз – и всё.
Конечно, было бы просто глупо резюмировать вышеописанное – ну да, что сравнивать гражданское общество в Европе и царскую империю в России? До Крымской войны это сравнение было бы совершенно равноправным, да и не сказать, чтобы Россия с 1856 года смотрелась иным миром. Напротив, на последующие 50 лет пришёлся период её исторически максимальной открытости миру, величайших реформ, максимального богатства и благоденствия за последние века. Но специфическая «сухость» этого мира, неуловимая отчуждённость и отстранённость – они всегда были в русской истории, и сейчас это так – никуда не делись: и в Толстом, и в Достоевском, и в Бродском преодоление этого свойства пространства, осада его, война с ним до победного – главное. Пушкину, жившему до Крымской войны, приходилось с этим сталкиваться, но преодолевать это было не нужно, он жил с Теннисоном в одном мире, хотя и понимал, что его невыезд за священные пределы – это что-то значимое и важное, хотя и смутно уловимое. Остался бы, как пить дать, в чём и сам признавался – и вернулся бы, и удрал бы вновь, и вновь вернулся бы легко, как и многие до, но не после. После мир всё равно делился на «там» и «тут» –  он, собственно, и сейчас таков, и одна лишь просьба-пожелание к тем, от кого это зависит: может, для следующего поколения так уже не будет?
Что можно поделать с этим неуловимым ощущением, подталкивающим к мысли, что именно тогда, под Балаклавой, российское общество сделало первый шаг не только к «особому пути» в последующие десятилетия, но и осталось за той тонкой красной линией, которую перешагнули ведущие страны Европы, – линией, за которой государство существует для блага граждан, а не наоборот? Я не знаю, откуда берётся это ощущение. Но вот, например, судьба последнего из известных ветеранов Крымской войны на стороне англо-французских войск. 12-летний юнга Эвелин Кромптон, одноклассник того, кто потом станет Льюисом Кэрроллом, с родственником-военным отбыл в Крым на корабле «Дракон», воевал и был награждён медалью за взятие Севастополя. В историю он вошёл, впрочем, не с этой медалью, а с медалью Фарадея в 1926 году. Кромптон известен как основатель компании Crompton, первой в мире компании электрического освещения, а также как автор идеи (сам же её и реализовавший) стандартизации электрооборудования – ветерану Крымской войны мы обязаны в том числе неизменными 220 вольтами и 50 герцами в розетках.
Полковник Кромптон, глава Международной электротехнической комиссии, умер в феврале 1940 года – за полгода до начала Битвы за Британию, о которой в России знают немногим больше, чем о Крымской войне. Мы живём в другом мире – наша история, ставшая другой полтора века назад, никак не вернётся в колею, более или менее общую для остального мира: пропасть между российским и британским ощущением истории много больше, чем различие французского и британского, равно как британского и американского.
Уверен, десятки историй, подобных человеческим историям Найтингейл, Герберта, Фентона, Кромтона, есть и в российских архивах, но их нет в России в общественном сознании, в общественной мифологии, забитой вместо них сведениями о бронзовых от славы полководцах, стальных реформаторах и неотвратимо-чугунных общественно-политических процессах, падающих веками на головы любого, кто неудачно расположился под троном творить добро. Именно с тех пор интеллектуальный мир российских политиков и мыслителей окончательно стал геополитической картой во времени, на которой России, как и в 1853 году, надо взять под контроль Босфор и Дарданеллы, объявить войну всему миру, проигрывать её из последних сил – и погибнуть в ней со всем миром, не выдержавшем этого гибельного великолепия. В нём, увы, нет места людям с их историей – плохо это или хорошо, не важно, но это так. Толстого с его очень человеческими рассказами о Севастополе в войне 1854 года лучше понимают в Париже, чем в Санкт-Петербурге, и это – главная потеря Крымской войны.
Но за тонкой красной линией давно уже никто и никого не держит. Карты устарели полтора века назад, Балаклава – это то, что уже было и закончилось. Как бы это осознать?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 62 comments