ЗТ (zt) wrote,
ЗТ
zt

(мемуарное)

по случаю поделился со старинным сослуживцем рассказом из прошлого - оставлю здесь, вдруг найдется для кого.
Капитал
Саше Яковлеву, с любовью
После прекращения получения мной образования эскулапа доводилось пробовать силы в самых разных отраслях народного хозяйства. Исходная идея - сделать меня физиотерапевтом - не напрасно вызвала у ректора МОЛГМИ Ярыгина сомнения. Они впервые отразились на его лице, когда на его просьбу дать сигаретку дерзкий первокурсник в шляпе, курящий под дверью ректорского кабинета, констатировал, что это последняя - но выразил готовность поделиться сочным явским бычком. Дело было осенью 1991 г. и далее безостановочно. В один прекрасный момент я и дружок мой Джерри (вместе мы были очень злобной карикатурой на дуэт Холмса и Уотсона из сериала, который никто себе даже не мог представить - и Холмсом в исполнении Камбербэтча был, как всегда, не я, не я) приступили к самой необычной профессиональной миссии из всех, что выпадали и по сей день. Даже в роли будущего отца я чувствовал себя увереннее: зимой 1992 года мы вышли на работу в качестве вооруженных охранников нового большого коммерческого магазина на Теплом стане.
Чеченцы-пионеры, содержащие этот странный лишь по нынешним временам магазин, не напрасно считали, что безбашенные (и, в общем, полубезумные, а уж точно и полуотчисленные) студенты-медики как ночные охранники бизнес-активов  заведомо лучше любого нормального человека. Таким птичкам божиим придет в голову что угодно, кроме кражи
- а в магазине было. Ой, было, было, было что украсть.
От телевизоров с диагональю кинескопа в непредставимые 30 дюймов - до полупрофессиональных радиостанций. От камчатных скатертей до набора немецких отверток. От японских швейных машинок до персонального компьютера в единственном числе. Это был разрозненный набор томов энциклопедии материального будущего страны - профиля у торговой точки не существовало, торговали чеченцы всем, и за добром надо было следить днем и ночью.
Наш рабочий день (вернее, рабочая ночь) выглядела в понятии молодого чеченца-работодателя, вроде бы Мусы, проще некуда. Охранник - один или два, да хоть четыре, неважно, платили все равно за разовый акт охраны, а не за число охраняющих -  в 21:00 был запираем на территории вверенного объекта охраны. Включалась сигнализация, и до 8 утра шериф квартировал на территории так, как ему (им) придет в голову. В теории можно было всю ночь с пользой для личного бюджета зубрить анатомию не в общаге, а на ночной работе, сидя на стульчике в подсобке. Но таких не нашлось. Кто-то отсыпался. Кто-то предпочитал отбывать срок с подругой. Кто-то коротал время с Бахусом - на небольшой полке спиртного в продовольственном отделе разрешалось взять бутылку водки или вина.
Чистота нравов была такой, что наш с Джерри интеллектуальный союз дурных мыслей не вызывал. В том числе и у нас. Черновики будущей узкопопулярной брошюры "Дешевые домашние наркотики" создавались на обоях общежитских трешек - как и полагается Холмсу, Джерри, будущий создатель сайта high.ru, был многообещающим химиком, я же оттачивал интеллект в пьянках с философами c десятого этажа и штудировал конфискованных у них за ненадобностью истинному философу Псевдодионисия Ареопагита и Иоанна Лествичника - и зачем они были мне.
Муса, может быть, и удивлялся, но важно ему было только исполнение служебных обязанностей - то есть, чтобы внутри ночью кто-то сидел. Посему должностная инструкция была умеренно подробной. Если в стеклянную витрину магазина, а это бывший советский универсам шаговой доступности, видится видна опасность - то есть ломятся или точно будут ломиться, но не менты - охранник должен языком жестов, поскольку витрина герметична, объяснить атакующим: те идут к бую. Если знаки не восприняты, следует усилить убедительность более энергичными жестами и недвусмысленными угрозами. Думаю, расчет чеченцев был верен: один внешний вид смутил бы грабителя своей нелепостью лучше военной формы, это было пострашнее военной формы: на моих джинсах были вышиты полумесяц и череп, мной вышиты, если что. Если же и это не помогает, гласила инструкция, следует достать из незапертого сейфа изделие Макаров и показать его агрессору. Если агрессия не остановлена и так, следовало по производу набрать из подсобки по телефону ОВД по ноль два или же, если хочется, выстрелить из Макарова в потолок. Если, конечно, он выстрелит. Вопрос, есть ли в стволе, скажем, патроны, мне в голову не приходил - что оправдывало нашу репутацию в глазах чеченца. Эти точно не украдут, эти дурачки.
После выстрела или после падения стеклянной витрины под натиском рекомендовалось поступать как угодно. Например, было предложено прятаться в широкой сети подсобок. Или, напротив, бежать куда угодно. Или можно присоединиться к нападающим - чеченская вера в человека предполагала, что после этого все равно всем не жить, и кому какое потом будет дело. А с остальным, было сказано нам раз и навсегда, все понятно: сиди тут.
Более всего мы любили дежурства на выходных. Они начинались вечером пятницы заканчивались утром понедельника. Оплачивались они, как нам казалось, особенно щедро. Впрочем, много ли нужно тем, кто порой сдает на Каширке кровь не ради спасения близкого человека, а чтобы купить себе сигарет?
Выглядело это так.
Первые полчаса в пещере Ала ад Дина мы пили банальный растворимый кофе - на случай, если хозяевам придет в голову вернуться за чем-нибудь забытым.
Следующие полчаса уходили на подготовку сцены. В мебельном отделе придирчиво выбирались диваны, которые примут тела отдыхающих. В текстильном - пледы, которые укроют эти тела. В секции электроники - видео- и аудиотехника, которая откроет техническую возможность забыть о заботах. Два огромных письменных стола и освещение к ним инсталлировались в шаговой доступности мыслителей. Расставлялись пепельницы, протягивалась удлинителями электропроводка, раскладывались ковры, придвигались пуфики для опоры ног, приносились с крохотной кухни чайные ложечки, за которыми так лень будет идти потом. Иногда в порыве даже драпировались недешевыми тканями окружающие нас стеклянные прилавки, от бижутерии до лекарств.
Далее в самую большую микроволновую печь с грилем загружалась замороженная баранья нога из промышленного холодильника в подвале. Ног этих никто не считал, но число всегда было нечетным, и это была наивысшая математика. Какое-то время уходило, наконец, на обсуждение винной карты. На этом подготовительный период завершался: в полночь отменялось время.
Излишества в потреблении были невозможны. Чеченцы терпимо относились к удовлетворению персоналом потребностей в вине и пище, равно как и ко временному пользованию в пределах объекта любым предметом - но явно отнеслись бы плохо к истреблению ресурсов невозобновимых. Дело было не в цене. Нас, летающих мыслями от топологии ступенек на лествице грехов до потребных катализаторов при химсинтезе ключа от врат блаженства, все низменные материи волновали не более чем Анну Каренину волнует расписание железных дорог.
Но цены мы, разумеется, тоже знали и уважали: ведь мы были нищими, пущенными погостить халифами во дворец на удачу, так кошку пускают вперед хозяев в новый дом. Не чрево нас беспокоило. В отделе видеопроката придирчиво взыскивалась духовная пища. К нашим услугам были в печатном оформлении астролог Авессалом Подводный и социальный мыслитель Розанов, а то и Ошо. Были Кинг Кримсон на магнитных кассетах, были репродукции Бориса Валледжио и Борисова-Мусатова в альбомах. На кончиках пальцев трепетали интерфейсы видеокамер Panasonic и усилителей Yamaha. И, наконец, мы могли беседовать друг с другом.
Что мы и дедали - часами, разгоняя клубы табачного дыма взглядом. Мы имели надежнейшую гарантию тому, что обстоятельства не прервут нас в ближайшие двое суток, и темы бесед будут избраны только нами. И тут была половина удовольствия, и более той половины, и даже более целого. Это было счастье.
Закутавшись на румынском диване в шотландский плед и попивая из богемского  бокала последний ординарный портвейн советского Крыма, краем глаза посматривая на корчи Безумного Макса на широком телеэкране, отвлекаясь на перебранку ментов в рации и иногда включаясь в разговор патрульных машин с анонимными издевками (пеленговать кретинов тогда никому бы и в голову не пришло, да и нечем им было), мы говорили о штуках, которые могут прийти в голову только двадцатилетним идиотам и только в подобном карантине, между старым миром и тем светом. Будущему там не  было места. Это был идиотский аттракцион настоящего, и реальностью он даже не прикидывался.
Мы были свободны свободой, по которой я скучаю. Когда убогость развлечений и ограниченность мыслей становилась нескрываемой, мы отправлялись бродить по подсобкам первой в истории страны версии потребительского рая в поисках новых артефактов и явлений. Поначалу было стремно, двери Голконды запирались на амбарные замки. Впрочем, любая открывалась за 15 секунд, и мы были искусны и кротки - эта не открывается, так вот еще пять. Само же затворничество уже на третью неделю работы стало добровольным. Я, Уотсон, и без афганского опыта разобрался с тем, как снять сигнализацию со всего магазина, не отключая милицейский пульт охраны. Он, Холмс, за минуты проник в психологию предпринимателей и извлек оттуда и необходимость запасных ключей от всех дверей, и их локацию на одной связке, и их расположение в пространстве. Связка, разумеется, лежала на сейфе. Теперь мы могли водить на работу возлюбленных. И у нас были возлюбленные. Но мы предпочитали общество друг друга и атмосферу волшебной лавки на двоих.
Пространство ее то расширялось, то сокращалось, за ним никто не следил, как никто не следил за нами. Мы плавали как рыбы в слоистом табаке и как младенцы в жидком формалине. Мы изобрели ныне неизвестную карточную игру и сами ее и забыли. Мы придумали по пять новых жизней каждому и все их последовательно просрали, с хохотом и важнецкими эпитафиями. К утру понедельника, когда врата дивной темницы отпирала уборщица, мы выходили на свет в странном спокойствии. Мы почему-то готовы были к любому, что станет снаружи: наш монастырь был везде и нигде, нам было плевать, нам было хорошо, а мы ведь и этого не просили.
В какую-то из очередных сессий симпосиона мы вскрыли очередную и последнюю из предназначавшихся нам дверей. В ней было обычное изобилие электроники на полках-стеллажах, а на полу -  огромная, чуть не в половину моего роста кубическая коробка. Исполинского телевизора Sony в упаковке, которая странно легко двинулась от пинка ногой, в ней не было. Кубометр картона был неплотно заполнен на три четверти рублевыми купюрами высшего из имевшихся на тот момент достоинств - синими пятитысячными и красными десятитысячными. То ли чеченцы-хозяева не успели сдать в инкассацию двухнедельную выручку - ведь для недельной ее было слишком много. То ли они получили с кого-то должок. То ли капитал всегда лежал в подземелье как главный приз, как разгадка бытия для тупых. Мы сели на каменный пол вокруг коробки, я ее даже приобнял, прикинули на глаз сумму, переглянулись и поговорили.
Мы не были детьми, и в этом была проблема, поскольку презлого детства в нас было слишком много, и категории морали мы презирали. У нас была только этика и что-то еще, чему мы названия не искали. Мы знали, что побег возможен, и вероятность успеха велика. В Латвии нам хватило бы на квартирку каждому с любимой и морским побережьем, они были дешевы. Никто не стал бы искать разбежавшихся в этой Восточной Европе - чеченцам явно было проще заработать снова за пару месяцев или убить кого-нибудь осмысленного, чем возиться искать убивать нас, которые уже все потратили. Я мнил себя докой в вопросах документов, ибо жил беспаспортным и вопросом интересовался. Времени было по горло. Беды не ожидалось ни на вокзале, ни на дырявой границе, ни за пределами милой родины. У нас, конечно, были родители, и мы о них не забывали, но в 20 лет родители воспринимаются иначе, нежели сейчас, когда не все уже и живы. А более у нас тогда не было ничего, а планов на будущую жизнь - не о чем говорить.
Но, Господи, вот ведь беда - расстаться было необходимо, но совершенно непредставимо. Настолько, что даже мысль о расставании вспыхивала и исчезала без отпечатка. И откуда-то было известно, что сокровище в подземелье - завершающее испытание, последняя страница и финальная галлюцинация. Всего этого точно не говорили друг другу ни Холмс, ни Ватсон, но мы знали, что в этом сюжете у сказочника Проппа и каков архетипический ответ на поставленный вопрос. Нам бы хотелось сказать что-то другое, но мы просто говорили что-то такое, друг на друга не смотря и друг друга не слушая.
Коробка была возвращена на место, дверь аккуратно и даже торжественно закрыта. Остаток дня (а это было воскресенье) мы провели в глуховатом молчании под бормотание Lizard и отзвуки Crown of Creation "аэропланов". С тех пор я эти альбомы не слышал, да и вообще перестал такими звуками интересоваться - ни сил, ни ума, ни досуга на них; в своем музыкальном образовании я продвинулся сейчас не далее, чем во врачебном деле. В пять  утра наступившего понедельника я спросил Холмса, холодно ли, по его мнению, на улице. Тепло, и это необычно для середины марта, снег тает, но светает сейчас поздно. Уотсон, а это был я, вполне удовлетворился ответом.
На следующей неделе сменщик-студент, имени его уже точно не узнаю, открыл  формально последнюю - или, если хотите, завершающую - дверь. Да, не мы одни доискивались истины. Помещение за дверью было больше обычной подсобки, то была дверь гаража, в котором располагался старый "Москвич", так называемый "каблук". Повсеместно презираемая ижевская развалина, любимая только кооператорами - но с ключами в замке зажигания, на ходу и полным баком семьдесят шестого. Как я теперь понимаю, в чеченских делах столь неказистый автомобиль был незаменим, хотя бы и для бегства - да и, если не было в багажнике пары стволов, это было бы совсем удивительно.
Наружные, в потолок двери гаража выходили на пустой хоздвор и вскрывались так же легко, как отключалась общая сигнальная система. Открытие отмечено коллегой бутылкой "Ореховой крепкой" Кременчугского ликеро-водочного, с этим напитком нечто важное было связано в моей жизни, но не о том речь. До остановки, фонарного столба, пути ему было не более двух километров.
Наш alter ego остался жив и даже здоров и в тот день, и через неделю. Но озадаченные чеченцы, решавшие день и ночь совершенно другого плана проблемы, порешили: отвлекать их от этих больших проблем молодым людям будет неправильно. За последнее несостоявшееся бдение нам заплатили - каждому, вопреки обычаю гор - и вежливо, уважая крестьянскую твердость и студенческую бестолковость, предложили идти отсюда. Куда угодно, но чтобы нас больше на Теплом стане не видели. Никто и никогда - да? это был не вопрос, а утешение.
В следующей жизни мы работали операторами мусоропровода, торговцами шубой, наркокурьерами, двумя дрессировщиками, рекламным агентством и даже починили лифт в многоэтажном доме. Но пути наши начали расходиться именно рядом с этой большой коробкой - и через год разошлись совсем.
Можно сказать, что нас с Джерри разделила не любовь, а деньги. Но кому теперь, не знаю, все это говорить?
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments