You are viewing zt

ЗТ's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in ЗТ's LiveJournal:

    [ << Previous 20 ]
    Monday, June 1st, 2015
    8:41 pm
    Tuesday, May 5th, 2015
    12:38 pm
    Sunday, March 1st, 2015
    12:14 am
    Tuesday, February 24th, 2015
    1:08 pm
    Thursday, February 5th, 2015
    11:18 pm
    (еще мемуар)

    Как сделать хороший снимок

    О том, кто такой истинный профессионал, я доподлинно узнал, когда великая писательница земли русской Татьяна Никитична Толстая решила самолично представить публике свой роман "Кысь". Сделать это было решено в классических традициях - чтение глав из романа было назначено в один из будних зимних вечеров в демократической Филипповской булочной. Я не помню, по какой причине я туда попал, но помню, что ноги были насквозь мокрые, вечер промозглым, а в булочной омерзительно пахло булочками с корицей - нет, пахло прекрасно, омерзительно было то, что их там не продавали.
    Начало чтений по традиции было отдано фотосессии. "Кысь", что было дураку понятно, станет литературным событием года, а то и не одного (что, на мой вкус, и случилось, текст был чудесный), и изданиям нужны были портреты Толстой для номеров ближайшей недели. Фотографы налетели бойким роем и приступили к съемке. Толстую, которая не то чтобы еженедельно читала великие тексты перед публикой, а тут еще и свой, все это изрядно нервировало. Фотографам было указано, что у них есть минуты три - а потом следует перестать щелкать затвором и жужжать не пойми чем, мешать читать вслух "Кысь" ее автору они не должны. Сказано было корректно, но с достаточной для эффекта долей злобы - дескать, вы не забывайтесь, дружочки, сюда не за картинками пришли.
    Среди фотографов был и фотокорреспондент Ъ. Через три минуты Татьяна Никитична сделала финальную сердитую гримасу, повторила, что, мол, шабаш, друзья, чехлите объективы, и все подчинились.
    Все, кроме фотографа Ъ. Он продолжал щелкать затвором с расстояния метров пяти, как ни в чем не бывало.
    Сказала же, все, барственно сообщила Толстая и скорчила гримасу.
    Фотограф обрадовался и защелкал в два раза чаще. Гримасы - это как раз то, за чем фотографы Ъ ходят на такие мероприятия.
    Сказала же, что все - видимо обозлившись, возмутилась Толстая.
    Фотограф запечатлел новую гримасу на лице автора Кыси.
    Ну я кому сказала-то, сдерживая себя, продолжил автор.
    Фотограф увеличил темп щелчков. Происходящее ему нравилось донельзя.
    Я сейчас в тебя бутылкой запущу, сообщила, сменив выражение лица, Толстая, на столе которой стояла маленькая пластиковая бутылочка Evian.
    Фотограф защелкал еще чаще, что твой соловей.
    Толстая взяла в руки бутылочку.
    Фотограф взвыл про себя от восторга. Непонятно, откуда было видно, что он взвыл, но мне было видно, и всем было видно: фотография Толстой, эмоционально размахивающей бутылочкой с французской водой, была именно тем, что фотограф хотел получить.
    Толстая размахнулась.
    Неслышимый вой в душе фотографа превратился в ультразвук.
    Толстая кинула бутылку.
    Та по небольшой дуге переместилась фотографу Ъ точно в лоб.
    И тут случилось то, что, с одной стороны, абсолютно понятно, с другой стороны, было так же неожиданно, как если бы фотограф в ответ пыхнул огнем, как дракончик, или превратился бы в бидон с молоком. Он ойкнул, потер руками пострадавший орган построения кадра и обиженно и тихо спросил:
    - Но за что?
    И оба они уставились друг на друга с болью и непониманием.
    Вероятно, только один я в зале понял, что случилось. Все просто. Самый хороший фотограф (а именно такие работают в Ъ) приходит на чтения великой русской писательницей Татьяной Толстой ее романа "Кысь" не для того, чтобы послушать какой-то там роман. Когда он работает, он работает всерьез, поэтому видит только картинку - и слышит только картинку, хотя в это и сложно поверить. Звука для него не существует. Он банально не слышал ничего из того, что объясняла ему Толстая и чем она ему угрожала. Из состояния рабочего транса его могла вывести только пуля - ну, или бутылка Evian, мастерски пущенная в лоб нарушителю спокойствия.
    Это был истинный профессионал, и из уважения к его профессионализму я никогда не назову его имени. Выберите самую прекрасную фотографию из сегодняшнего номера Ъ. С большой вероятностью, это будет его снимок. Во всяком случае, я верю, что это будет его снимок: хорошие фотографии делаются только и только так. Звук неважен. Звука нет. Звука не бывает. Важна только картинка. Остальные пусть сдохнут - а мы работаем.
    Где Татьяна Толстая научилась так точно кидаться, я не знаю. Сами ее спросите. Читала она хорошо. Фотографий этих я не видел: не в них дело.

    Wednesday, February 4th, 2015
    5:05 am
    (когда-нибудь я буду заниматься только такими делами, и у меня тоже не будет получаться)

    Вислава Шимборска, из сборника "Большие числа" 1976 г.

    Около Стикса

    Это Стикс, душа, от тела отделенная.
    Стикс, душа: от изумленья не выстынь.
    Вот хрипит Харонов бас из мегафона -
    Отпусти, где лес земной сменит пристань,
    Руку нимфы, окончившей заданье
    (у них тут тоже все по расписанью)
    и разглядывай в прожекторном свете
    залитый в железобетон берег,
    катера, сменившие на маршруте
    ладью из гнившего столетьями древа.
    Слишком много стало людей, всюду люди -
    других причин, душа моя, не требуй.
    Приговором для идей озелененья,
    над водой возвышаются строенья.
    Эффективная душ транспортировка
    (за год - миллионы перемещений!)
    невозможна без городской планировки,
    офисов и складских помещений.
    Бог торговли, душа, ведет расчеты
    на два года вперед — ты ж не дура -
    где война, где мор, где диктатура,
    сколько впрок заказать речного флота.
    На тот берег перевоз бесплатен, gratis.
    Из уважения к языческой чести -
    кружка, и на ней крупно надпись
    «Не для пуговиц» - белым по жести.
    Теперь лети в сектор сигма птицей:
    номер твоего маршрута - тау тридцать.
    В тесноте других, чужих душ у борта
    файл сотри с таблицей точных расчетов.
    В Тартаре, душа моя, так тесно,
    так трудны движенья, смято платье
    так как он нерастяжим: ад - конечность.
    Но, хоть в Лете и капле больше места,
    чем тебе дано — раз смерти не хватит,
    можешь ждать немного больше, чем вечность.

    Saturday, January 31st, 2015
    6:58 pm
    (мемуар о хирурге)

    Плащ

    Пожар гражданской войны вечером 3 октября 1993 года встретил меня на подходе к станции метро Маяковская в виде какого-то частно-государственного патруля во главе с толстым, но интеллигентным милиционером, попросившим предъявить документы. Предъявленная зачетная книжка привела троицу в неуместный восторг: сильно истощенный хиппующий гном в шляпе, а примерно так я тогда выглядел, был, что свидетельствовали документы, студентом-медиком, ну и что? Сильно чего-то стесняясь, представитель власти, протягивая зачетку обратно, предложил встать на защиту демократии, для чего пройти по тверской еще триста метров и на площади перед Моссоветом найти добровольную медслужбу Моссовета, которой требуются санитары.
    Это вам всем санитары требуются, пробормотал я, не глядя на мента. Была у меня тогда такая привычка, ровным тихим голосом говорить что-то такое неприятное - вроде и не сказал ничего, но не скажешь, что промолчал. Тетенька из патруля с красной повязкой укоризненно на меня посмотрела, гражданский дед с какой-то синей папкой переложил папку из одной подмышки в другую, а мент нахмурился и убрал руку с зачеткой (чужой, кстати) и сообщил, что может задержать меня до выяснения личности. Ну задержите, пробормотал я, осознавая, что впутался в какие-то пока неясные неприятности, а надолго? Попадать в милицию мне было нельзя, как и всякому косящему от армии без должных на то оснований, на арапа. Но и идти в какую-то медслужбу моссовета мне совершенно не улыбалось. Впрочем, в те дни мне вообще мало что улыбалось, гном пребывал в унынии, ибо и жизнь его не очень-то радовала, а все норовила что-то такое показать. В медслужбе предполагалось пробыть сутки. Ладно, хрен с вами, пробормотал я так же тихо, почти про себя - и поступил в распоряжение тетечки, двинувшийся со мной по Тверской по направлению к центру.
    Степень моей отстраненности от мира оценить несложно: только в районе Пушкинской я сообразил, что идем мы почему-то по проезжей части, что твой студебеккер, а в одиннадцать ночи улица тверская забита народонаселением, что твои Лужники, где я как-то торговал с приятелем шубой из искусственного меха. Лица у этого народонаселения были немало озабочены, но мне понадобилось еще пять минут от Пушкинской площади до памятника Долгорукому, чтобы связать в голове всю эту странную обстановочку с виденным за полчаса до этого в гостях в телевизоре Егором Тимуровичем Гайдаром, который с какого-то перепугу призывал народ встать на защиту действующей власти в противостоянии с новой хунтой, которая засела в Белом доме, в котором я не только не был, но даже никогда его и глазами-то не видел. Можно жить в Москве и ни разу не видеть некоторых общеизвестных видов, нужно лишь быть сильно погруженным в себя. Я вот и был погружен.
    Тетечка при этом что-то непрерывно говорила, но я слышал ее как во сне, речь ее была хоть и встревоженной, но уютной, а шла она быстро, я еле за ней поспевал. Что медслужбе моссовета от меня могло понадобиться, я не спрашивал, но у нее точно на меня были какие-то надежды, которые я заведомо не мог оправдать.
    Перед Долгоруким свернули налево, продираясь уже через какую-то солидную толпу взволнованно беседующих друг с другом работяг самого разного вида. Пару раз я оглядывался, странно, что мне не приходило в голову просто сбежать: тетечка, продолжавшая идти впереди и что-то такое говорить, вряд ли во мне нуждалась и не факт что вообще бы заметила, что я за ней больше не иду.
    Обстановочка на улице была идиотской и тревожной, в помещении мне было бы комфортнее, поэтому, когда мы с тетечкой вошли в какой-то подъезд в здании слева от долгорукого, я понял, что отсюда я бежать не хочу. Ее тут знали и на входе взволнованно пожали руку ей - и мне, будто видели во мне какую-то важную шишку, специалиста, консультанта, спасателя человеческих жизней.
    Ведите их сюда, раздался откуда-то из глубины голос. О, что это был за голос! Я бы отдал полжизни за то, чтобы говорить так бархатно, так уверенно, так властно. Еще полжизни я бы отдал за то, чтобы говорить так громко: это была просто-таки какая-то пароходная сирена из очень любимого Киплинга. Впрочем, вести никуда нас не пришлось, потому что носитель голоса вопреки логике сам шел к нам в прихожую, как Божия гроза. И он тоже был, собственно, гном. В белом халате, в белой шапочке, со свитой из нескольких медсестер в полуобмороке, которые были на две головы ее ниже, с каким-то сморщенным личиком, но все это было ни к чему - у Борислава Николаевича, как мне шепнули его имя, было все, ибо Господь наградил его щедро - он не умел говорить, он умел орать.
    Видимо, поэтому он был, как я выяснил позже, известным народным целителем. Отсюда и потребность медслужбы Моссовета, собранной для организации полевых спасательных структур народного ополчения молодой демократии, в людях, имеющих хотя бы формальное отношение к медицине - Борислав лечил словом, а медслужбе, как ожидалось, предстояло иметь дело с огнестрельными ранениями, которые словом не очень-то и излечишь. Впрочем, Бориславу я был интересен не более семи секунд - также пожав мне руку, как гном гному (в эти дни все были просто помешаны на пожимании рук, просто какой-то февраль 1917-го), он тут же громогласно препоручил меня одной из медсестер и с сонмом других, персональных медсестер умчался вперед по коридору. Позже раскаты его голоса доносились то из одного помещения, то из другого, но самого эскулапа не было видно.
    Из краткой беседы с испуганной, но довольно внятной медсестрой выяснилось в процессе переоблачения в белый халат, что ничего особенно делать не надо, а достаточно просто дежурить - мало ли что случится. Медслужба Моссовета видела в моем лице обычного санитара-разнорабочего, что устраивало и меня. Только в это момент я удосужился выяснить, на чьей я, собственно, стороне. Не то чтобы меня все это сильно волновало: в свои 18 лет я накопил в голове некоторое количество воззрений одновременно либеральных и социалистических, поэтому легко мог примкнуть к любому лагерю октябрьского противостояния - а, поскольку идиотов хватало и там и там, я был бы своим везде. Но либералы мне, конечно, были поближе, удачно это я пошел с Тишинки именно на Маяковскую.
    Последующие часы продолжались в стилистике дурного сна: я почти не выходил из себя, пребывал в постоянном отчаянии, которое совершенно не было связано с окружающими политическими событиями, и постоянно бегал курить на площадь. Собственно, кроме как ждать, делать было нечего - некоторое число медсестер в белых халатах периодически принимались на работу, которую я тихим голосом объявил "щипанием корпии" - они крутили из марли какие-то будущие повязки на будущие огнестрельные раны будущих жертв мятежников, но, кроме этого занятия, очень похожего на терапевтическую поклейку бумажных коробочек в психиатрической клинике, ничего не предлагалось. На площади я видел издалека самого Егора Гайдара, и еще десяток видных политических деятелей, и даже успел в толпе о чем-то поговорить с Валерией Ильинишной Новодворской, которая невесть что такое разглядела в моем белом халате. Потом я возвращался в санитарный подъезд к Бориславу, энергично ревущему о чем-то в дальних комнатах, садился на табуреточку и бесконечно читал, что читал - не знаю.
    Я не знаю, по какой причине никто из нас не спал - видимо, потому, что спать было вообще негде, а уходить домой не предполагалось, но в шесть утра, когда снаружи послышался странный шум, в прихожую немедленнно оказался весь наличный персонал лазарета и даже Борислав со свитой. Я было вытащил сигареты, чтобы на улице разведать обстановку, но тут дверь приоткрылась, и в нее просунулась какая-то черноволосая голова. Голова поводила испуганно очами, увидела белое воинство, ойкнула и убралась, но через секунду дверь широко распахнулась, и она вернулась, вернее, влетела в сопровождении тела. Тело было завернуто в широкий кожаный плащ, развевавшийся на непонятно откуда в помещении взявшемся ветру, голова, убранная романтической прической, открыла рот - и я почти умер от восторга, поскольку голова заорала.
    Сначала она заорала "здрасьте", потом что-то объясняющее, что ей, голове, тут нужно, а нужно ей было выяснить, не надо ли какого содействия, а то они с братьями проезжали мимо, и их просили посмотреть, все ли как надо. Орала голова при этом так, что дрожали стекла - меня, довольно мрачного в это время человека, все это привело в какой-то восторг. Тем более неуместным он был в общей атмосфере. Ничего радостного, вряд ли вы это знаете, не ожидалось, а уж тем более какой-либо победы нашей стороны. По умолчанию предполагалось, что Верховный совет довольно скоро разнесет весь демократический лагерь силами региональных военных, и мы окажемся в какой-нибудь Мордовии уже через три-четыре недели - как клевреты проклятого Ельцина.
    Восторг стал просто неистовым, когда выдохнувший наконец Борислав со всем неистовством народного целителя сообщил пришельцу в плаще - молодой человек, выйдите отсюда вон, кто вам вообще позволил врываться в помещение медицинского учреждения. Сообщение было сделано чуть повышенным тоном. То есть, Борислав тоже заорал - чуть погромче, чем сам пришелец.
    Пришелец опешил. Потом в голове его что-то щелкнуло, и он действительно заорал. В ответ заорал и Борислав.
    Поймите меня правильно. Представьте себе, что обычно вы разговариваете так, будто вы орете на бешеного быка. И вот вы говорите, говорите - и вдруг навстречу вам действительно несется бешеный бык. И тогда вы действительно орете.
    Разобрать какие-то отдельные тезисы, высказывания или даже слова в этом царстве акустики нечего было и думать. Кажется, Борислав настаивал на том, что такие, как молодой человек, неформалы вообще должны находиться за пределами любых помещений, куда ступала нога медицинского работника - пришелец же пытался сообщил, что он, медицинский работник, привык убивать народных целителей и всяких колдунов на месте, а они тут открывают рот и даже пасть. Ресурсы повышения тона оба исчерпали в первые де 40 секунд, попытки и дальше повысить тон последовательно не удались ни Бориславу, ни черноволосому в плаще, но сдаваться никто не собирался.
    Они убивали друг друга акустическими ударами вот уже четыре минуты, а я стоял в каком-то немом счастье. Нет, все это меня совершенно не интересовало. Я разглядел, что за кожаный плащ был наброшен на широченные плечи пришельца. Такого тонкого тиснения по коже я не видел и по сей день- волосок к волоску, на спине у этого дурака висела шкура волка. Это была невероятной красоты и законченности работа, владелец плаща просто не понимал, как он проигрывает в сравнении с собственным плащом.
    Битва, между тем, подходила к концу, хотя стороны не подавали виду. С тем же улыбающимся идиотски видом я зачем-то подошел к Бориславу и тихо дернул его за халат. Тот недоуменно обернулся и готов был уже повернуться назад, но я - совершенно непонятно зачем - тем же самым тихим голосом, которыми я тогда говорил гадости, произнес, сам не зная, зачем я это говорю:
    - В кустах игрушечные волки / Глазами страшными глядят.
    Цитата 1909 года из Мандельштама произвела на Борислава удивительное впечатление. Он выпучил глаза и посмотрел куда-то мне за плечи, потом на пришельца, и вдруг тонким голосом, почти фальцетом, спросил:
    - Как? Как вы сказали?
    И тут пришелец в волшебном плаще, который, разумеется, и услышать не мог, что это я там бубню, внезапно заявил совершенно обычным рабоче-крестьянским дискантом, даже без вопросительной интонации:
    - Вы тут совсем с ума все посходили, что ли.
    - Молодой человек - отчеканил на это Борислав - Я разговариваю отнюдь не с Вами. Кто вы вообще такой, черт побери?
    "Черт побери" в устах старого гнома звучало даже как-то грубовато.
    Пришелец в плаще выпучил глаза теперь уже на нас. Не было ничего удивительного в том, что такой вопрос задавать себе ему было как-то не с руки, и готового ответа у него не было. С другой стороны, ему было явно не по себе пребывание в обществе, где ему задают такие вопросы. Через несколько секунд недоумения пришелец сообщил, что он хирург.
    - Нет. - твердо сообщил ему Борислав с облегчением от того, что разговор, наконец, вырулил на понятные и выигрышные рельсы. - Ни в коей мере, молодой человек! Этот вот он - будущий хирург (и он указал на меня - и тут уже пришло время выпучить глаза мне: в лучшем случае, если бы меня не выгнали из меда за безделье, я бы мог стать исследователем-физиологом). А вы - шарлатан и бездельник. Потрудитесь закрыть дверь, молодой человек.
    Разразилась тишина, посреди которой я пялился на волшебный плащ с волком.
    - Вы тут совсем с ума посходили, что ли - повторил уже безнадежно пришелец. - Я хирург.
    И тут он неожиданно развернулся на каблуках, плащ мазнул меня едва ли не по лицу, и пришелец буквально вылетел из помещения медслужбы Моссовета. Помимо дара ора, Господь явно наградил его даром мгновенного перемещения в пространстве. Вслед ему летело Бориславово "и больше не смейте сюда никогда появляться!" - народность в речи ему была свойственна.
    Потом было не так интересно, а порой даже где-то и очень неинтересно. Наши победили, оставшиеся двое суток я по-прежнему не спал, а по дороге домой купил бутылочку настоящего армянского трехлетнего коньяка - армяне, воевавшие всей страной в Карабахе, сдавали его в московскую торговую сеть за какие-то копейки - и с этого момента хотел забыть все это, и по большей части забыл.
    Борислава я больше никогда не видел и никогда ничего о нем не слышал. Вероятно, я просто неправильно запомнил его имя.
    О черноволосом в следующий раз я услышал летом 1996 года - вернее, прочитал в Московском комсомольце. Он не врал, и впрямь был Хирург, причем по профилю - челюстно-лицевая хирургия. Зря Борислав его выгнал.
    Впрочем, медаль "Защитнику Свободной России" он все равно получил. Видимо, в том месте, куда лидер "Ночных волков" на своем громадном мотоцикле (вот что гудело на улице, мы-то думали, что танки) переместился затем от медслужбы Моссовета, защитники молодой российской демократии Мандельштама знали хуже.
    А плащ этот, друзья, снится мне иногда. Волосок к волоску, тиснение по коже. Даже вспомнить страшно, как он был хорош.

    Wednesday, January 28th, 2015
    7:04 pm
    Saturday, January 17th, 2015
    12:36 am
    из fb исчезнет, жалко будет

    (левиафан)

    Спросил себя - но зачем он детей-то убил? И тут же нашелся ответ: просто пожалел он маленьких армян, не хотел, чтобы сиротами мучались. Вы не говорите никому, что я так думаю, но знайте, что я его понимаю, и многие из вас его тоже понимают, и этого никто, кроме нас, не поймет.
    Мне ведь не надо это ваше кино смотреть, я и так все, видимо, знаю, особенно если режиссер талантливый?
    Я вот сегодня человека видел в метро. Лысый, как коленка, лет 60, худой и сухой, в пуховке с редким лисьим воротником. Он сидел в вагоне и читал желтую папочку - личное дело какого-то человека из отдела кадров одного из востоковедческих институтов АН СССР. Там сначала были анкеты какие-то, документы на человека, родившегося в 1928 году и поступившего на работу в этот институт в 1951 году. Почерк непонятный, а этот лысый, с узкими губами, со сбритой седой щетиной, читал папку эту как книгу в библиотеке, никого кругом не замечая. Не огораживался, а ему неважны были люди, если они неопасны. Видно было, что ему очень надо это прочитать предельно внимательно и прямо сейчас, в вагоне метро. Только иногда он губы свои облизывал аккуратно и оглядывался спокойно на окружающих и потом снова читал, была в этом чтении какая-то профессиональная точность, благородство точных и продуманных движений. Мне слов сверху не видно, без очков разбирал только то, что в бланках типографским и что от руки крупно - аббревиатуры и даты, синими чернилами - Москва, Москва, Москва (никогда Москвы не покидал), МГУ, ОГПУ, НКВД, 1937, 1942, ВКП(б) 1951, МГБ, 1955, КПСС, дальше автобиография на трех листах, написано в апреле 1972 года. Заявление какое-то директору института, узбеку-члену-корреспонденту-товарищу, я о таком слышал хорошее, да сейчас его имя запамятовал, громкое имя. Нет, конечно, ученый, он был именно ученый, иранист наверняка. А потом карточка учета из отдела кадров этого института АН. На них фотографии бывают, это обязательно. И он смотрит на эту фотографию, а я на него, и это одно и то же лицо. Только на фотографии помоложе. Его отец, я так думаю.
    А он увидел и на меня посмотрел и понял, что я их вместе увидел, и сжал губы, и прищурился. Секунды две.
    Слава Богу, тут была моя станция Сокол, и я из вагона вылетел, а он в своей куртке с лисьим воротником, щегольскими узконосыми ботинками, с папочкой своей - остался. И хорошо, что была моя станция, потому что иначе б я просто там и умер.
    Нет, я ничего больше про них не знаю и ничего не разглядел.

    Tuesday, January 13th, 2015
    11:47 pm
    (мемуарное)
    по случаю поделился со старинным сослуживцем рассказом из прошлого - оставлю здесь, вдруг найдется для кого.
    Капитал
    Саше Яковлеву, с любовью
    После прекращения получения мной образования эскулапа доводилось пробовать силы в самых разных отраслях народного хозяйства. Исходная идея - сделать меня физиотерапевтом - не напрасно вызвала у ректора МОЛГМИ Ярыгина сомнения. Они впервые отразились на его лице, когда на его просьбу дать сигаретку дерзкий первокурсник в шляпе, курящий под дверью ректорского кабинета, констатировал, что это последняя - но выразил готовность поделиться сочным явским бычком. Дело было осенью 1991 г. и далее безостановочно. В один прекрасный момент я и дружок мой Джерри (вместе мы были очень злобной карикатурой на дуэт Холмса и Уотсона из сериала, который никто себе даже не мог представить - и Холмсом в исполнении Камбербэтча был, как всегда, не я, не я) приступили к самой необычной профессиональной миссии из всех, что выпадали и по сей день. Даже в роли будущего отца я чувствовал себя увереннее: зимой 1992 года мы вышли на работу в качестве вооруженных охранников нового большого коммерческого магазина на Теплом стане.
    Чеченцы-пионеры, содержащие этот странный лишь по нынешним временам магазин, не напрасно считали, что безбашенные (и, в общем, полубезумные, а уж точно и полуотчисленные) студенты-медики как ночные охранники бизнес-активов  заведомо лучше любого нормального человека. Таким птичкам божиим придет в голову что угодно, кроме кражи
    - а в магазине было. Ой, было, было, было что украсть.
    От телевизоров с диагональю кинескопа в непредставимые 30 дюймов - до полупрофессиональных радиостанций. От камчатных скатертей до набора немецких отверток. От японских швейных машинок до персонального компьютера в единственном числе. Это был разрозненный набор томов энциклопедии материального будущего страны - профиля у торговой точки не существовало, торговали чеченцы всем, и за добром надо было следить днем и ночью.
    Наш рабочий день (вернее, рабочая ночь) выглядела в понятии молодого чеченца-работодателя, вроде бы Мусы, проще некуда. Охранник - один или два, да хоть четыре, неважно, платили все равно за разовый акт охраны, а не за число охраняющих -  в 21:00 был запираем на территории вверенного объекта охраны. Включалась сигнализация, и до 8 утра шериф квартировал на территории так, как ему (им) придет в голову. В теории можно было всю ночь с пользой для личного бюджета зубрить анатомию не в общаге, а на ночной работе, сидя на стульчике в подсобке. Но таких не нашлось. Кто-то отсыпался. Кто-то предпочитал отбывать срок с подругой. Кто-то коротал время с Бахусом - на небольшой полке спиртного в продовольственном отделе разрешалось взять бутылку водки или вина.
    Чистота нравов была такой, что наш с Джерри интеллектуальный союз дурных мыслей не вызывал. В том числе и у нас. Черновики будущей узкопопулярной брошюры "Дешевые домашние наркотики" создавались на обоях общежитских трешек - как и полагается Холмсу, Джерри, будущий создатель сайта high.ru, был многообещающим химиком, я же оттачивал интеллект в пьянках с философами c десятого этажа и штудировал конфискованных у них за ненадобностью истинному философу Псевдодионисия Ареопагита и Иоанна Лествичника - и зачем они были мне.
    Муса, может быть, и удивлялся, но важно ему было только исполнение служебных обязанностей - то есть, чтобы внутри ночью кто-то сидел. Посему должностная инструкция была умеренно подробной. Если в стеклянную витрину магазина, а это бывший советский универсам шаговой доступности, видится видна опасность - то есть ломятся или точно будут ломиться, но не менты - охранник должен языком жестов, поскольку витрина герметична, объяснить атакующим: те идут к бую. Если знаки не восприняты, следует усилить убедительность более энергичными жестами и недвусмысленными угрозами. Думаю, расчет чеченцев был верен: один внешний вид смутил бы грабителя своей нелепостью лучше военной формы, это было пострашнее военной формы: на моих джинсах были вышиты полумесяц и череп, мной вышиты, если что. Если же и это не помогает, гласила инструкция, следует достать из незапертого сейфа изделие Макаров и показать его агрессору. Если агрессия не остановлена и так, следовало по производу набрать из подсобки по телефону ОВД по ноль два или же, если хочется, выстрелить из Макарова в потолок. Если, конечно, он выстрелит. Вопрос, есть ли в стволе, скажем, патроны, мне в голову не приходил - что оправдывало нашу репутацию в глазах чеченца. Эти точно не украдут, эти дурачки.
    После выстрела или после падения стеклянной витрины под натиском рекомендовалось поступать как угодно. Например, было предложено прятаться в широкой сети подсобок. Или, напротив, бежать куда угодно. Или можно присоединиться к нападающим - чеченская вера в человека предполагала, что после этого все равно всем не жить, и кому какое потом будет дело. А с остальным, было сказано нам раз и навсегда, все понятно: сиди тут.
    Более всего мы любили дежурства на выходных. Они начинались вечером пятницы заканчивались утром понедельника. Оплачивались они, как нам казалось, особенно щедро. Впрочем, много ли нужно тем, кто порой сдает на Каширке кровь не ради спасения близкого человека, а чтобы купить себе сигарет?
    Выглядело это так.
    Первые полчаса в пещере Ала ад Дина мы пили банальный растворимый кофе - на случай, если хозяевам придет в голову вернуться за чем-нибудь забытым.
    Следующие полчаса уходили на подготовку сцены. В мебельном отделе придирчиво выбирались диваны, которые примут тела отдыхающих. В текстильном - пледы, которые укроют эти тела. В секции электроники - видео- и аудиотехника, которая откроет техническую возможность забыть о заботах. Два огромных письменных стола и освещение к ним инсталлировались в шаговой доступности мыслителей. Расставлялись пепельницы, протягивалась удлинителями электропроводка, раскладывались ковры, придвигались пуфики для опоры ног, приносились с крохотной кухни чайные ложечки, за которыми так лень будет идти потом. Иногда в порыве даже драпировались недешевыми тканями окружающие нас стеклянные прилавки, от бижутерии до лекарств.
    Далее в самую большую микроволновую печь с грилем загружалась замороженная баранья нога из промышленного холодильника в подвале. Ног этих никто не считал, но число всегда было нечетным, и это была наивысшая математика. Какое-то время уходило, наконец, на обсуждение винной карты. На этом подготовительный период завершался: в полночь отменялось время.
    Излишества в потреблении были невозможны. Чеченцы терпимо относились к удовлетворению персоналом потребностей в вине и пище, равно как и ко временному пользованию в пределах объекта любым предметом - но явно отнеслись бы плохо к истреблению ресурсов невозобновимых. Дело было не в цене. Нас, летающих мыслями от топологии ступенек на лествице грехов до потребных катализаторов при химсинтезе ключа от врат блаженства, все низменные материи волновали не более чем Анну Каренину волнует расписание железных дорог.
    Но цены мы, разумеется, тоже знали и уважали: ведь мы были нищими, пущенными погостить халифами во дворец на удачу, так кошку пускают вперед хозяев в новый дом. Не чрево нас беспокоило. В отделе видеопроката придирчиво взыскивалась духовная пища. К нашим услугам были в печатном оформлении астролог Авессалом Подводный и социальный мыслитель Розанов, а то и Ошо. Были Кинг Кримсон на магнитных кассетах, были репродукции Бориса Валледжио и Борисова-Мусатова в альбомах. На кончиках пальцев трепетали интерфейсы видеокамер Panasonic и усилителей Yamaha. И, наконец, мы могли беседовать друг с другом.
    Что мы и дедали - часами, разгоняя клубы табачного дыма взглядом. Мы имели надежнейшую гарантию тому, что обстоятельства не прервут нас в ближайшие двое суток, и темы бесед будут избраны только нами. И тут была половина удовольствия, и более той половины, и даже более целого. Это было счастье.
    Закутавшись на румынском диване в шотландский плед и попивая из богемского  бокала последний ординарный портвейн советского Крыма, краем глаза посматривая на корчи Безумного Макса на широком телеэкране, отвлекаясь на перебранку ментов в рации и иногда включаясь в разговор патрульных машин с анонимными издевками (пеленговать кретинов тогда никому бы и в голову не пришло, да и нечем им было), мы говорили о штуках, которые могут прийти в голову только двадцатилетним идиотам и только в подобном карантине, между старым миром и тем светом. Будущему там не  было места. Это был идиотский аттракцион настоящего, и реальностью он даже не прикидывался.
    Мы были свободны свободой, по которой я скучаю. Когда убогость развлечений и ограниченность мыслей становилась нескрываемой, мы отправлялись бродить по подсобкам первой в истории страны версии потребительского рая в поисках новых артефактов и явлений. Поначалу было стремно, двери Голконды запирались на амбарные замки. Впрочем, любая открывалась за 15 секунд, и мы были искусны и кротки - эта не открывается, так вот еще пять. Само же затворничество уже на третью неделю работы стало добровольным. Я, Уотсон, и без афганского опыта разобрался с тем, как снять сигнализацию со всего магазина, не отключая милицейский пульт охраны. Он, Холмс, за минуты проник в психологию предпринимателей и извлек оттуда и необходимость запасных ключей от всех дверей, и их локацию на одной связке, и их расположение в пространстве. Связка, разумеется, лежала на сейфе. Теперь мы могли водить на работу возлюбленных. И у нас были возлюбленные. Но мы предпочитали общество друг друга и атмосферу волшебной лавки на двоих.
    Пространство ее то расширялось, то сокращалось, за ним никто не следил, как никто не следил за нами. Мы плавали как рыбы в слоистом табаке и как младенцы в жидком формалине. Мы изобрели ныне неизвестную карточную игру и сами ее и забыли. Мы придумали по пять новых жизней каждому и все их последовательно просрали, с хохотом и важнецкими эпитафиями. К утру понедельника, когда врата дивной темницы отпирала уборщица, мы выходили на свет в странном спокойствии. Мы почему-то готовы были к любому, что станет снаружи: наш монастырь был везде и нигде, нам было плевать, нам было хорошо, а мы ведь и этого не просили.
    В какую-то из очередных сессий симпосиона мы вскрыли очередную и последнюю из предназначавшихся нам дверей. В ней было обычное изобилие электроники на полках-стеллажах, а на полу -  огромная, чуть не в половину моего роста кубическая коробка. Исполинского телевизора Sony в упаковке, которая странно легко двинулась от пинка ногой, в ней не было. Кубометр картона был неплотно заполнен на три четверти рублевыми купюрами высшего из имевшихся на тот момент достоинств - синими пятитысячными и красными десятитысячными. То ли чеченцы-хозяева не успели сдать в инкассацию двухнедельную выручку - ведь для недельной ее было слишком много. То ли они получили с кого-то должок. То ли капитал всегда лежал в подземелье как главный приз, как разгадка бытия для тупых. Мы сели на каменный пол вокруг коробки, я ее даже приобнял, прикинули на глаз сумму, переглянулись и поговорили.
    Мы не были детьми, и в этом была проблема, поскольку презлого детства в нас было слишком много, и категории морали мы презирали. У нас была только этика и что-то еще, чему мы названия не искали. Мы знали, что побег возможен, и вероятность успеха велика. В Латвии нам хватило бы на квартирку каждому с любимой и морским побережьем, они были дешевы. Никто не стал бы искать разбежавшихся в этой Восточной Европе - чеченцам явно было проще заработать снова за пару месяцев или убить кого-нибудь осмысленного, чем возиться искать убивать нас, которые уже все потратили. Я мнил себя докой в вопросах документов, ибо жил беспаспортным и вопросом интересовался. Времени было по горло. Беды не ожидалось ни на вокзале, ни на дырявой границе, ни за пределами милой родины. У нас, конечно, были родители, и мы о них не забывали, но в 20 лет родители воспринимаются иначе, нежели сейчас, когда не все уже и живы. А более у нас тогда не было ничего, а планов на будущую жизнь - не о чем говорить.
    Но, Господи, вот ведь беда - расстаться было необходимо, но совершенно непредставимо. Настолько, что даже мысль о расставании вспыхивала и исчезала без отпечатка. И откуда-то было известно, что сокровище в подземелье - завершающее испытание, последняя страница и финальная галлюцинация. Всего этого точно не говорили друг другу ни Холмс, ни Ватсон, но мы знали, что в этом сюжете у сказочника Проппа и каков архетипический ответ на поставленный вопрос. Нам бы хотелось сказать что-то другое, но мы просто говорили что-то такое, друг на друга не смотря и друг друга не слушая.
    Коробка была возвращена на место, дверь аккуратно и даже торжественно закрыта. Остаток дня (а это было воскресенье) мы провели в глуховатом молчании под бормотание Lizard и отзвуки Crown of Creation "аэропланов". С тех пор я эти альбомы не слышал, да и вообще перестал такими звуками интересоваться - ни сил, ни ума, ни досуга на них; в своем музыкальном образовании я продвинулся сейчас не далее, чем во врачебном деле. В пять  утра наступившего понедельника я спросил Холмса, холодно ли, по его мнению, на улице. Тепло, и это необычно для середины марта, снег тает, но светает сейчас поздно. Уотсон, а это был я, вполне удовлетворился ответом.
    На следующей неделе сменщик-студент, имени его уже точно не узнаю, открыл  формально последнюю - или, если хотите, завершающую - дверь. Да, не мы одни доискивались истины. Помещение за дверью было больше обычной подсобки, то была дверь гаража, в котором располагался старый "Москвич", так называемый "каблук". Повсеместно презираемая ижевская развалина, любимая только кооператорами - но с ключами в замке зажигания, на ходу и полным баком семьдесят шестого. Как я теперь понимаю, в чеченских делах столь неказистый автомобиль был незаменим, хотя бы и для бегства - да и, если не было в багажнике пары стволов, это было бы совсем удивительно.
    Наружные, в потолок двери гаража выходили на пустой хоздвор и вскрывались так же легко, как отключалась общая сигнальная система. Открытие отмечено коллегой бутылкой "Ореховой крепкой" Кременчугского ликеро-водочного, с этим напитком нечто важное было связано в моей жизни, но не о том речь. До остановки, фонарного столба, пути ему было не более двух километров.
    Наш alter ego остался жив и даже здоров и в тот день, и через неделю. Но озадаченные чеченцы, решавшие день и ночь совершенно другого плана проблемы, порешили: отвлекать их от этих больших проблем молодым людям будет неправильно. За последнее несостоявшееся бдение нам заплатили - каждому, вопреки обычаю гор - и вежливо, уважая крестьянскую твердость и студенческую бестолковость, предложили идти отсюда. Куда угодно, но чтобы нас больше на Теплом стане не видели. Никто и никогда - да? это был не вопрос, а утешение.
    В следующей жизни мы работали операторами мусоропровода, торговцами шубой, наркокурьерами, двумя дрессировщиками, рекламным агентством и даже починили лифт в многоэтажном доме. Но пути наши начали расходиться именно рядом с этой большой коробкой - и через год разошлись совсем.
    Можно сказать, что нас с Джерри разделила не любовь, а деньги. Но кому теперь, не знаю, все это говорить?
    Tuesday, October 21st, 2014
    4:42 pm
    Tuesday, October 14th, 2014
    12:49 pm
    Tuesday, October 7th, 2014
    11:31 pm
    Friday, October 3rd, 2014
    9:20 pm
    (история с зонтиками)
    О Гонконге
    http://www.inliberty.ru/blog/1707-istoriya-snbspzontikami


    в основном бэкграунд так, как я его понял.
    Это не полный текст, вторая часть будет позже, предположительно в понедельник.
    Я не специалист в вопросе, поэтому с благодарностью приму все замечания - в том числе и содержательные (насколько это будет соответствовать моему пониманию), и формальные, в том числе - вопросы географии, транскрипции имен, связей между событиями, официального наименования структур, именуемых по-русски, по-английски и по-китайски очень по-разному.
    Не готов при этом пока вступать в содержательную полемику: это не весь текст, обсуждать что-то имеет смысл, когда текст будет полным.
    Monday, September 1st, 2014
    10:40 pm
    (пожалуй, и сюда)

    У.Х.Оден,
    XI.1.1939

    В глубь пятьдесят второй
    на дно присел, дрожа.
    Неочевиден шаг,
    Дрожит мой силуэт.
    Всем умникам ответ
    давался не спеша:
    бесчестных десять лет
    вконец прошли. Кольцом
    покрыв земную грязь и цвет,
    плевав на вашу жизнь сполна
    Идет, светясь, волна –
    и пахнет мертвецом
    в сентябрьской ночи свет.

    Академичный ум,
    Следи культуры путь:
    От Лютера в сейчас
    схождение с ума!
    Все в Линце началось:
    там Бог башкой протек
    и гниду изобрел.
    Теперь открой букварь.
    Что должно детям знать,
    пусть знает идиот:
    С процентом зло вернет
    тот, кому зла послать
    решились.

    Фукидид
    в изгнаньи речи вел
    о ведомом пути -
    от демократии
    дырявым ртом вождя
    к непафосным гробам.
    Все в этом томе есть:
    закрытье старых школ,
    рефлекс «удар – прижмись!»,
    некомпетентность, гнев.
    Мы вновь на том пути.

    Нейтральны небеса,
    где, стоя в полный рост,
    незрячий небоскреб
    зовет в коллективизм,
    и тщится всяк язык
    продать тебе успех -
    но купит тот, кто жить
    готов для ярких снов.
    С той стороны стекла
    увидишь только лик
    империй и позор
    их иностранных дел.

    День рядовой схватив
    на барной стойке, ты
    уйти ему не дай.
    Огни пусть светят внутрь
    и музыка - всегда.
    И будет крепость та,
    условим, дом родной,
    как минимум кровать
    в том доме. Оглядись –
    забыли нас в лесу,
    как в детстве. Поделом!
    ты не был молодец,
    я паинькой не стал.

    Воинственная чушь
    от всяких вип-персон
    Не лучше этих слов.
    Нижинский без ума
    О Дягилеве мог
    писать все то, что мы
    чистосердечно ждем
    от ближнего. Обман
    в костях мужей и жен
    давно. Но вопиет
    та кость, что нет любви
    ко всем.
    А есть - к тебе.

    От ада «как всегда»
    к эдему «не по лжи»
    летит корректный вопль
    проспавших простецов:
    «Я верный семьянин
    и профессионал!»
    И руки у властей
    бессильны оттащить
    от этих алтарей –
    кому их разбудить?
    Кому за них кричать,
    когда они глухи?

    И все, что я могу -
    вскрывать словами ложь:
    от розовой в мозгах
    влюбленных в вас мужчин
    до серой властной лжи
    в громадах министерств,
    схвативших облака.
    Нет власти выше вас -
    и нет ее без вас.
    Голодных накормить
    полиция вольна
    лишь вашим мясом. Мы
    любви обречены -
    Иначе смерть одна.

    Беспомощный в ночи
    лежит в параличе
    наш мир - и огоньки
    подмигивают всем
    из бездны. И слова
    меняются, и мы
    заводим с ними торг.
    Попробуем зажечь
    от этих огоньков,
    как вспыхивает страсть
    и оседает пыль,
    от боли и тоски
    судящий мир огонь.

    Friday, August 29th, 2014
    5:32 pm
    Friday, August 22nd, 2014
    4:35 pm
    Tuesday, August 12th, 2014
    5:11 pm
    Friday, July 11th, 2014
    6:52 pm
    Wednesday, July 9th, 2014
    4:56 pm
    (запрос)
    http://muse.jhu.edu/
    Cюда никто не вхож? Нужен один текст из их базы.
    Спсб.
[ << Previous 20 ]


About LiveJournal.com